Минна расплакалась и ушла горевать в спальню.

Амалия Планер жестоко насмехалась над своей сестрой - Наверное, даже кошка с мартовского карнавала не возвращается такой ободранной и жалкой, какой вернулась твоя жена из объятий богатого кавалера. Неужели простишь и на этот раз?

- Я не желаю ей зла. Я уже простил.

- Простил - ладно, что ты ей скажешь?

Вагнер прошел в спальню, где сидела поникшая жена:

- Вот ключи от дома, вот мои последние деньги, а на кухне греется утюг, которым я собирался гладить выстиранные простыни. Поверь, я умею делать все, но я ненавижу то, что мешает мне и моей музыке.

Минна вытерла слезы и пересчитала деньги:

- Не так уж щедро расплачиваются с тобой, могли бы платить и побольше. А у меня в ушах звон от твоей музыки.

- Не касайся моей музыки, - отвечал Вагнер, - как я не касаюсь твоего прошлого...

Появился и Карл Гольтей с цветами для женщин.

- Вагнер, ах, до чего же мила ваша женушка!

- Но я чертовски ревнив, - злобно отвечал Вагнер.

У подъезда его ожидал в коляске фон Мекк:

- Маэстро, я приехал, чтобы довезти вас до театра.

- Спасибо, дружище, я не избалован вниманием Ротмистр засмотрелся на окна.

- Боже! Сюда смотрит удивительная красавица.

- К сожалению, - отвечал Вагнер, - это не жена смотрит на своего мужа, а бедная Амалия взирает на богатого фон Мекка!

По дороге в театр он признался ротмистру, что уже начал работу над новой оперой "Риенци":

- Слишком часто моя музыка вызывала в публике изумление и даже издевательский смех. Но я закалился в борьбе, любое оскорбление отскакивает от меня, как чугунное ядро от неприступной фортеции. В музыке, как и в жизни, тоже существуют подлость и крохоборство. Но я прокладываю гати через музыкальные болота, я хочу выстроить для народов музыкальные дворцы, хочу возвести прочные мосты в счастливые миры могучего людского духа! Только так, дружище: через тернии - к звездам...