Гольтей соблазнял Вагнера к написанию водевиля.

- Я не имею склонности к легкой музыке, - отказался Вагнер, - У меня совсем иные задачи...

Гольтей начал сплетничать о Вагнере:

- Если Вагнер и гений, как уверяет меня в том ротмистр фон Мекк, то гений мне не нужен. Моя певучая лавочка способна процветать только от заурядных людей, и чем они глупее, тем выгоднее для процветания моего театра...

Мстительный, он сократил Вагнеру жалованье.

- Вы не умеете ладить с певцами! - кричал Гольтей. - Вы требуете от них дисциплины, как фельдфебель в казарме от солдата. Но если мадам Шредер вчера ужинала со мной, то она может позволить себе опоздать утром на репетицию... А ваше жалованье, помните, зависит от моих доходов!

Перебранка с Гольтеем ощутимо сказывалась на кошельке Минны, и она стала проситься на сцену:

- Если есть голос, почему бы не продать его?

Но Вагнер знал, что Минна - певица посредственная, а в театре она видит лишь средство для пополнения бюджета, и потому он сказал, что при нем она петь не будет:

- Риге вполне хватит и одной Амалии Планер.

- У меня внешность выгоднее, чем у Амалии, и с такой внешностью я бы заработала больше тебя - дирижера...

Вагнер снял новую квартиру в районе Петербургского форштадта, тогда еще только начинавшего застраиваться (дом, где жил Вагнер, стоял на углу нынешних улиц Ленина и Дзирнаву).

Минна поддерживала видимость достатка и семейного благополучия. Вагнер любил бывать в семье Генриха Дорна, с которым вскоре перешел на дружеское "ты". Это время вспоминалось потом как почти благополучное, когда к ужину "стоял русский салат, двинская лососина и свежая икра... Мы втроем чувствовали себя на дальнем севере очень недурно!" Вагнеру, саксонцу по рождению, рижские широты казались уже "дальним севером". Но скоро между сестрами Планер произошел острый разлад, и они перестали разговаривать. В этой ненормальной и даже тягостной обстановке Вагнер продолжал творить музыку.